Неточные совпадения
То был приятный, благородный,
Короткий вызов, иль картель:
Учтиво, с ясностью холодной
Звал друга Ленский на дуэль.
Онегин с первого движенья,
К послу такого порученья
Оборотясь, без лишних слов
Сказал, что он всегда готов.
Зарецкий встал без объяснений;
Остаться доле не хотел,
Имея дома много дел,
И тотчас вышел; но Евгений
Наедине с своей душой
Был недоволен сам собой.
Но
те, которым в дружной встрече
Я строфы первые читал…
Иных уж нет, а
те далече,
Как Сади некогда
сказал.
Без них Онегин дорисован.
А
та, с которой образован
Татьяны милый идеал…
О много, много рок отъял!
Блажен, кто праздник жизни рано
Оставил, не допив до дна
Бокала полного вина,
Кто не дочел ее романа
И вдруг умел расстаться с ним,
Как я с Онегиным моим.
Когда бы жизнь домашним кругом
Я ограничить захотел;
Когда б мне быть отцом, супругом
Приятный жребий повелел;
Когда б семейственной картиной
Пленился я хоть миг единой, —
То, верно б, кроме вас одной,
Невесты не искал иной.
Скажу без блесток мадригальных:
Нашед мой прежний идеал,
Я, верно б, вас одну избрал
В подруги дней моих печальных,
Всего прекрасного в залог,
И был бы счастлив… сколько мог!
Всё
тот же ль он иль усмирился?
Иль корчит так же чудака?
Скажите, чем он возвратился?
Что нам представит он пока?
Чем ныне явится? Мельмотом,
Космополитом, патриотом,
Гарольдом, квакером, ханжой,
Иль маской щегольнет иной,
Иль просто будет добрый малой,
Как вы да я, как целый свет?
По крайней мере мой совет:
Отстать от моды обветшалой.
Довольно он морочил свет…
— Знаком он вам? —
И да
и нет.
«Ужели, — думает Евгений, —
Ужель она? Но точно… Нет…
Как! из глуши степных селений…»
И неотвязчивый лорнет
Он обращает поминутно
На
ту, чей вид напомнил смутно
Ему забытые черты.
«
Скажи мне, князь, не знаешь ты,
Кто там в малиновом берете
С послом испанским говорит?»
Князь на Онегина глядит.
«Ага! давно ж ты не был в свете.
Постой, тебя представлю я». —
«Да кто ж она?» — «Жена моя».
Как их писали в мощны годы,
Как было встарь заведено…»
— Одни торжественные оды!
И, полно, друг; не всё ль равно?
Припомни, что
сказал сатирик!
«Чужого толка» хитрый лирик
Ужели для тебя сносней
Унылых наших рифмачей? —
«Но всё в элегии ничтожно;
Пустая цель ее жалка;
Меж
тем цель оды высока
И благородна…» Тут бы можно
Поспорить нам, но я молчу:
Два века ссорить не хочу.
Мое! —
сказал Евгений грозно,
И шайка вся сокрылась вдруг;
Осталася во
тьме морозной
Младая дева с ним сам-друг;
Онегин тихо увлекает
Татьяну в угол
и слагает
Ее на шаткую скамью
И клонит голову свою
К ней на плечо; вдруг Ольга входит,
За нею Ленский; свет блеснул,
Онегин руку замахнул,
И дико он очами бродит,
И незваных гостей бранит;
Татьяна чуть жива лежит.
«Нет, этого мы приятелю
и понюхать не дадим», —
сказал про себя Чичиков
и потом объяснил, что такого приятеля никак не найдется, что одни издержки по этому делу будут стоить более, ибо от судов нужно отрезать полы собственного кафтана да уходить подалее; но что если он уже действительно так стиснут,
то, будучи подвигнут участием, он готов дать… но что это такая безделица, о которой даже не стоит
и говорить.
— Ведь тут не мудрость какая, —
сказал Петрушка, глядя искоса, — окроме
того, что, спустясь с горы, взять попрямей, ничего больше
и нет.
Чичиков не смутился, выбрал другое время, уже перед ужином,
и, разговаривая о
том и о сем,
сказал вдруг...
— А вот черти-то тебя
и припекут!
скажут: «А вот тебе, мошенница, за
то, что барина-то обманывала!», да горячими-то тебя
и припекут!
Когда дорога понеслась узким оврагом в чащу огромного заглохнувшего леса
и он увидел вверху, внизу, над собой
и под собой трехсотлетние дубы, трем человекам в обхват, вперемежку с пихтой, вязом
и осокором, перераставшим вершину тополя,
и когда на вопрос: «Чей лес?» — ему
сказали: «Тентетникова»; когда, выбравшись из леса, понеслась дорога лугами, мимо осиновых рощ, молодых
и старых ив
и лоз, в виду тянувшихся вдали возвышений,
и перелетела мостами в разных местах одну
и ту же реку, оставляя ее
то вправо,
то влево от себя,
и когда на вопрос: «Чьи луга
и поемные места?» — отвечали ему: «Тентетникова»; когда поднялась потом дорога на гору
и пошла по ровной возвышенности с одной стороны мимо неснятых хлебов: пшеницы, ржи
и ячменя, с другой же стороны мимо всех прежде проеханных им мест, которые все вдруг показались в картинном отдалении,
и когда, постепенно темнея, входила
и вошла потом дорога под тень широких развилистых дерев, разместившихся врассыпку по зеленому ковру до самой деревни,
и замелькали кирченые избы мужиков
и крытые красными крышами господские строения; когда пылко забившееся сердце
и без вопроса знало, куды приехало, — ощущенья, непрестанно накоплявшиеся, исторгнулись наконец почти такими словами: «Ну, не дурак ли я был доселе?
Чичиков заглянул из-под низа ему в рожу, желая знать, что там делается,
и сказал: «Хорош! а еще воображает, что красавец!» Надобно
сказать, что Павел Иванович был сурьезно уверен в
том, что Петрушка влюблен в красоту свою, тогда как последний временами позабывал, есть ли у него даже вовсе рожа.
А вот пройди в это время мимо его какой-нибудь его же знакомый, имеющий чин ни слишком большой, ни слишком малый, он в
ту же минуту толкнет под руку своего соседа
и скажет ему, чуть не фыркнув от смеха: «Смотри, смотри, вон Чичиков, Чичиков пошел!»
И потом, как ребенок, позабыв всякое приличие, должное знанию
и летам, побежит за ним вдогонку, поддразнивая сзади
и приговаривая: «Чичиков!
— Такой приказ, так уж, видно, следует, —
сказал швейцар
и прибавил к
тому слово: «да». После чего стал перед ним совершенно непринужденно, не сохраняя
того ласкового вида, с каким прежде торопился снимать с него шинель. Казалось, он думал, глядя на него: «Эге! уж коли тебя бары гоняют с крыльца, так ты, видно, так себе, шушера какой-нибудь!»
Трудно даже
и сказать, почему это; видно, уже народ такой, только
и удаются
те совещания, которые составляются для
того, чтобы покутить или пообедать, как —
то: клубы
и всякие воксалы [Воксал (англ. vauxholl) — увеселительное заведение, собрание; впоследствии это название было присвоено станционным помещениям на железной дороге.] на немецкую ногу.
Решено было еще сделать несколько расспросов
тем, у которых были куплены души, чтобы, по крайней мере, узнать, что за покупки,
и что именно нужно разуметь под этими мертвыми душами,
и не объяснил ли он кому, хоть, может быть, невзначай, хоть вскользь как-нибудь настоящих своих намерений,
и не
сказал ли он кому-нибудь о
том, кто он такой.
Хозяин, казалось, сам чувствовал за собою этот грех
и тот же час спросил: «Не побеспокоил ли я вас?» Но Чичиков поблагодарил,
сказав, что еще не произошло никакого беспокойства.
Он об этом больше ничего, как только
сказал тому и другому,
и вдруг побледнели
и тот и другой; страх прилипчивее чумы
и сообщается вмиг.
Слезши с козел, он стал перед бричкою, подперся в бока обеими руками, в
то время как барин барахтался в грязи, силясь оттуда вылезть,
и сказал после некоторого размышления: «Вишь ты,
и перекинулась!»
— Нет, Платон Михайлович, —
сказал Хлобуев, вздохнувши
и сжавши крепко его руку, — не гожусь я теперь никуды. Одряхлел прежде старости своей,
и поясница болит от прежних грехов,
и ревматизм в плече. Куды мне! Что разорять казну!
И без
того теперь завелось много служащих ради доходных мест. Храни бог, чтобы из-за меня, из-за доставки мне жалованья прибавлены были подати на бедное сословие:
и без
того ему трудно при этом множестве сосущих. Нет, Платон Михайлович, бог с ним.
Как они делают, бог их ведает: кажется,
и не очень мудреные вещи говорят, а девица
то и дело качается на стуле от смеха; статский же советник бог знает что расскажет: или поведет речь о
том, что Россия очень пространное государство, или отпустит комплимент, который, конечно, выдуман не без остроумия, но от него ужасно пахнет книгою; если же
скажет что-нибудь смешное,
то сам несравненно больше смеется, чем
та, которая его слушает.
Так
и быть: о характерах их, видно, нужно предоставить
сказать тому, у которого поживее краски
и побольше их на палитре, а нам придется разве слова два о наружности да о
том, что поповерхностней.
Несмотря, однако ж, на такую размолвку, гость
и хозяин поужинали вместе, хотя на этот раз не стояло на столе никаких вин с затейливыми именами. Торчала одна только бутылка с каким-то кипрским, которое было
то, что называют кислятина во всех отношениях. После ужина Ноздрев
сказал Чичикову, отведя его в боковую комнату, где была приготовлена для него постель...
Нельзя, однако же,
сказать, чтобы природа героя нашего была так сурова
и черства
и чувства его были до
того притуплены, чтобы он не знал ни жалости, ни сострадания; он чувствовал
и то и другое, он бы даже хотел помочь, но только, чтобы не заключалось это в значительной сумме, чтобы не трогать уже
тех денег, которых положено было не трогать; словом, отцовское наставление: береги
и копи копейку — пошло впрок.
— Спаситель мой! —
сказал Чичиков
и, схвативши вдруг его руку, быстро поцеловал
и прижал к груди. — Бог да наградит вас за
то, что посетили несчастного!
От такого предложения никто не мог отказаться. Свидетели уже при одном наименованье рыбного ряда почувствовали аппетит; взялись все
тот же час за картузы
и шапки,
и присутствие кончилось. Когда проходили они канцелярию, Иван Антонович кувшинное рыло, учтиво поклонившись,
сказал потихоньку Чичикову...
— Направо, —
сказал мужик. — Это будет тебе дорога в Маниловку; а Заманиловки никакой нет. Она зовется так,
то есть ее прозвание Маниловка, а Заманиловки тут вовсе нет. Там прямо на горе увидишь дом, каменный, в два этажа, господский дом, в котором,
то есть, живет сам господин. Вот это тебе
и есть Маниловка, а Заманиловки совсем нет никакой здесь
и не было.
— Как сочинять, когда
и без
того на всяком шагу неприятность? —
сказал Василий. — Слышал ты, какую без тебя сыграл с нами штуку Леницын? Захватил пустошь, где у нас празднуют Красную горку.
Генерал смутился. Собирая слова
и мысли, стал он говорить, хотя несколько несвязно, что слово ты было им сказано не в
том смысле, что старику иной раз позволительно
сказать молодому человеку ты(о чине своем он не упомянул ни слова).
Известно, что есть много на свете таких лиц, над отделкою которых натура недолго мудрила, не употребляла никаких мелких инструментов, как-то: напильников, буравчиков
и прочего, но просто рубила со своего плеча: хватила топором раз — вышел нос, хватила в другой — вышли губы, большим сверлом ковырнула глаза
и, не обскобливши, пустила на свет,
сказавши: «Живет!» Такой же самый крепкий
и на диво стаченный образ был у Собакевича: держал он его более вниз, чем вверх, шеей не ворочал вовсе
и в силу такого неповорота редко глядел на
того, с которым говорил, но всегда или на угол печки, или на дверь.
— Видите ли что? —
сказал Хлобуев. — Запрашивать с вас дорого не буду, да
и не люблю: это было бы с моей стороны
и бессовестно. Я от вас не скрою также
и того, что в деревне моей из ста душ, числящихся по ревизии,
и пятидесяти нет налицо: прочие или померли от эпидемической болезни, или отлучились беспаспортно, так что вы почитайте их как бы умершими. Поэтому-то я
и прошу с вас всего только тридцать тысяч.
— Именно, именно! —
сказал председатель
и тот же час отрядил за ними всеми канцелярского.
— Да как сколько? Многие умирали с
тех пор, —
сказал приказчик
и при этом икнул, заслонив рот слегка рукою, наподобие щитка.
Они,
сказать правду, боятся нового генерал-губернатора, чтобы из-за тебя чего-нибудь не вышло; а я насчет генерал-губернатора такого мнения, что если он подымет нос
и заважничает,
то с дворянством решительно ничего не сделает.
— Ты, однако ж, не сделал
того, что я тебе говорил, —
сказал Ноздрев, обратившись к Порфирию
и рассматривая тщательно брюхо щенка, —
и не подумал вычесать его?
Улинька опустилась в кресла
и закрыла рукой прекрасные глаза; как бы досадуя на
то, что не с кем было поделиться негодованием,
сказала она...
— Да чего вы скупитесь? —
сказал Собакевич. — Право, недорого! Другой мошенник обманет вас, продаст вам дрянь, а не души; а у меня что ядреный орех, все на отбор: не мастеровой, так иной какой-нибудь здоровый мужик. Вы рассмотрите: вот, например, каретник Михеев! ведь больше никаких экипажей
и не делал, как только рессорные.
И не
то, как бывает московская работа, что на один час, — прочность такая, сам
и обобьет,
и лаком покроет!
— Что ж? зачем упираться руками
и ногами, —
сказал, усмехнувшись, Чичиков, — женитьба еще не такая вещь, чтобы
того, была бы невеста.
Последние слова он уже
сказал, обратившись к висевшим на стене портретам Багратиона
и Колокотрони, [Колокотрони — участник национально-освободительного движения в Греции в 20-х г. XIX в.] как обыкновенно случается с разговаривающими, когда один из них вдруг, неизвестно почему, обратится не к
тому лицу, к которому относятся слова, а к какому-нибудь нечаянно пришедшему третьему, даже вовсе незнакомому, от которого знает, что не услышит ни ответа, ни мнения, ни подтверждения, но на которого, однако ж, так устремит взгляд, как будто призывает его в посредники;
и несколько смешавшийся в первую минуту незнакомец не знает, отвечать ли ему на
то дело, о котором ничего не слышал, или так постоять, соблюдши надлежащее приличие,
и потом уже уйти прочь.
Он отвечал на все пункты даже не заикнувшись, объявил, что Чичиков накупил мертвых душ на несколько тысяч
и что он сам продал ему, потому что не видит причины, почему не продать; на вопрос, не шпион ли он
и не старается ли что-нибудь разведать, Ноздрев отвечал, что шпион, что еще в школе, где он с ним вместе учился, его называли фискалом,
и что за это товарищи, а в
том числе
и он, несколько его поизмяли, так что нужно было потом приставить к одним вискам двести сорок пьявок, —
то есть он хотел было
сказать сорок, но двести сказалось как-то само собою.
— Да я их отпирал, —
сказал Петрушка, да
и соврал. Впрочем, барин
и сам знал, что он соврал, но уж не хотел ничего возражать. После сделанной поездки он чувствовал сильную усталость. Потребовавши самый легкий ужин, состоявший только в поросенке, он
тот же час разделся
и, забравшись под одеяло, заснул сильно, крепко, заснул чудным образом, как спят одни только
те счастливцы, которые не ведают ни геморроя, ни блох, ни слишком сильных умственных способностей.
— Мошенник! —
сказал Собакевич очень хладнокровно, — продаст, обманет, еще
и пообедает с вами! Я их знаю всех: это всё мошенники, весь город там такой: мошенник на мошеннике сидит
и мошенником погоняет. Все христопродавцы. Один там только
и есть порядочный человек: прокурор; да
и тот, если
сказать правду, свинья.
Он всегда так поспешно выдвигался
и задвигался в
ту же минуту хозяином, что наверно нельзя
сказать, сколько было там денег.
С нашей стороны, если, точно, падет обвинение за бледность
и невзрачность лиц
и характеров,
скажем только
то, что никогда вначале не видно всего широкого теченья
и объема дела.
Манилов был совершенно растроган. Оба приятеля долго жали друг другу руку
и долго смотрели молча один другому в глаза, в которых видны были навернувшиеся слезы. Манилов никак не хотел выпустить руки нашего героя
и продолжал жать ее так горячо, что
тот уже не знал, как ее выручить. Наконец, выдернувши ее потихоньку, он
сказал, что не худо бы купчую совершить поскорее
и хорошо бы, если бы он сам понаведался в город. Потом взял шляпу
и стал откланиваться.
— Маловато, барин, —
сказала старуха, однако ж взяла деньги с благодарностию
и еще побежала впопыхах отворять им дверь. Она была не в убытке, потому что запросила вчетверо против
того, что стоила водка.
Самая полнота
и средние лета Чичикова много повредят ему: полноты ни в каком случае не простят герою,
и весьма многие дамы, отворотившись,
скажут: «Фи, такой гадкий!» Увы! все это известно автору,
и при всем
том он не может взять в герои добродетельного человека, но… может быть, в сей же самой повести почуются иные, еще доселе не бранные струны, предстанет несметное богатство русского духа, пройдет муж, одаренный божескими доблестями, или чудная русская девица, какой не сыскать нигде в мире, со всей дивной красотой женской души, вся из великодушного стремления
и самоотвержения.
Родственники, конечно, родственниками, но отчасти, так
сказать,
и для самого себя; потому что, точно, не говоря уже о пользе, которая может быть в геморроидальном отношенье, одно уже
то, чтоб увидать свет, коловращенье людей… кто что ни говори, есть, так
сказать, живая книга,
та же наука.
— Знаем мы вас, как вы плохо играете! —
сказал Ноздрев, подвигая шашку, да в
то же самое время подвинул обшлагом рукава
и другую шашку.